Сергей Лёвин — поэт, прозаик, журналист, автор колонки о кино в журнале «Формаслов». Родился в 1978 году в г. Котовске Тамбовской области. Окончил филологический факультет Тамбовского госуниверситета имени Г.Р. Державина. С 2001 года живет в Анапе. Лауреат всероссийских и международных литературных конкурсов, автор 18 книг стихов и прозы для взрослых и детей, публикаций в журналах и альманахах «Подъем», «День и ночь», «День литературы», «Север», «Дон», «Родная Кубань» и др., постоянный член жюри всероссийского фестиваля-конкурса «Поэзия русского слова».
От автора: в разные годы этот текст становился лауреатом литературных конкурсов и фестивалей. «Бессмертный» — финалист конкурса «Современный российский рассказ», организованного «Роман-газетой» (2023), он занимал 2-е место на Международном конкурсе сказок и детских рассказов «Сказки волшебного лотоса» (2018), Всероссийском конкурсе «Горячий снег» имени Юрия Бондарева (2023) и Всероссийском литературном конкурсе «Уральский книгоход» (2024 год), становился победителем Международного литературно-художественного конкурса-фестиваля «Живой родник» (2023) и Всероссийского фестиваля-конкурса «Литературная карусель» (2023). Эта первая интернет-публикация рассказа.
Сергей Лёвин // Бессмертный
1
Новый дом Максима оказался очень старым.
Семья въехала в эту развалину в промозглый октябрьский день, когда на улице бушевал ветер и лил холодный дождь.
Мальчик вошёл в комнату, где ему предстояло жить, пока отца не переведут по службе в очередной скучный городок, и едва не расплакался — так тоскливо и горько стало.
Прежний дом был большим и светлым. К Максу часто приходили в гости друзья, и они играли в приставку, болтали, вместе делали уроки. Но весёлые пацаны остались за тридевять земель, а вместо просторной и светлой комнаты Максима ждала каморка с отстающими от стен коричневыми обоями и скрипучими деревянными полами — шагу ступить невозможно без режущего уши визга половиц.
А ещё в этом доме, на одной лестничной клетке — дверь в дверь — жил сосед, которого мальчик опасался намного больше, чем схлопотать двойку по математике и показать родителям дневник с алой, презрительно выгнувшей шею оценкой.
Впервые Максим увидел старика в день переезда. Грузчики под разъярившимся ливнем вытаскивали из кузова мебель и коробки, рядом суетилась мама, отец поднимал тяжести вместе с хмуролицыми мужиками. А возле подъезда, укрывшись от студёных струй большим зонтом, изучал этот бурный процесс высоченный, не менее двух метров, сухощавый дед.
Макс решил, ему лет сто, не меньше. Вытянутое лицо рассекала сеть глубоких морщин, коротко стриженные седые волосы торчали ёжиком, а бледно-голубые, с металлическим оттенком глаза изучали новых жильцов. От пронзительного взгляда мальчику стало неуютно, будто он зашёл, одетый лишь в майку и шорты, в отдел заморозок супермаркета.
Макс старался реже пересекаться с жутким человеком, волновался при одной мысли, что встретится с ним в тёмном подъезде. Если, поднимаясь по лестнице, слышал, что открывается дверь старика, кубарем скатывался вниз и ждал, когда дед выйдет и заковыляет в городской парк — заросший колючими кустами и сорняками, полузаброшенный. Такой же, как этот захолустный город.
Сосед каждый день ходил туда — неторопливо, приволакивая правую ногу, в любую погоду одетый в длиннополый кожаный плащ.
Даже дверь в его квартиру вызывала трепет. В неё, массивную, с крупными металлическими нашлёпками, было врезано не то пять, не то шесть замков. Вдобавок имелась широкая щеколда или даже засов — мальчик слышал, как старик с лязгом сдвигает его с места, а затем начинает щёлкать замками и звенеть ключами.
Максим ни разу не видел старика улыбающимся, не замечал, чтобы тот разговаривал с соседями, сидел с пенсионерами на лавочке или играл в домино в беседке, где погожими вечерами мужики из ближайших дворов орали «рыба!». Он всегда оставался один: прямой, как палка, широкоплечий и, несмотря на болезненную худобу, будто скрывающий внутри себя несокрушимую древнюю силу.
Любую странность можно объяснить вредным характером или нелюбовью к людям, но однажды Макс столкнулся с загадкой, решения которой не нашлось.
Накануне Дня защитника Отечества его 4 «Б» класс отправили на экскурсию в краеведческий музей. Пожилая смотрительница в толстых очках воодушевлённо рассказывала мальчишкам и девчонкам об истории их городка. Его заложили в конце XIX века в дремучих лесах, чтобы построить завод по изготовлению пороха. А спустя несколько лет из барачного рабочего посёлка вырос город…
Максим с интересом рассматривал старую-престарую чёрно-белую фотографию с потрёпанными краями, запечатлевшую первых поселенцев, и вдруг его кожа покрылась мурашками. Среди давно умерших людей, позирующих на фоне мачтовых сосен и широченных — в несколько обхватов! — дубов, стоял… его сосед. Ошибки быть не могло! Тот же ледяной взгляд, рост, благодаря которому тот казался выше остальных, те же короткие седые волосы. Старик выглядел так же, как сейчас! Несмотря на то, что в уголке снимка виднелась накарябанная надпись «1894 год».
Потрясённый Макс, не говоря ни слова, стал изучать другие фотографии на стенде. Искал целенаправленно. И нашёл! На карточке 1943 года, зафиксировавшей счастливый миг, когда горожане праздновали освобождение от гитлеровских оккупантов, среди толпы радостных людей белой вороной выделялся суровый, хмурящий брови старик.
Это было невероятно! Но отрицать очевидное казалось бессмысленным: сосед Макса непостижимым, не поддающимся рациональному объяснению образом жил вечно…
О своём открытии мальчик не рассказал ни одноклассникам, отношения с которыми складывались непросто, ни родителям. Папа с утра и до позднего вечера пропадал на службе и возвращался уставшим, а мама — не самая надёжная хранительница секретов. А сам Максим всё чаще с тревогой думал, что за человек живёт рядом. И человек ли он?
Дед явно не был вампиром — он не боялся солнечного света и не брезговал людской пищей. Макс видел, как он с аппетитом уплетает мороженое в вафельном стаканчике, причём в морозный январский день! Не походил сосед и на зомби из ужастиков. Он был другим, но это пугало не меньше.
Однажды Максим листал в читальном зале детской библиотеки сборник русских народных сказок, разглядывал красочные, на всю страницу, иллюстрации. И, открыв «Кощея Бессмертного», догадался: его сосед и есть Кощей! Не убил его в стародавние времена Иван-царевич, не сломал иглу, что таилась в яйце, а яйцо в утке, а утка в зайце, а зайчишка — в сундуке на дереве. Так и прячется древний злодей среди простых людей, скрывая свою личину. Нашёл небольшой, ничем не примечательный город и живёт тут вторую сотню лет.
Ошарашенный открытием мальчик решил, что вечером расскажет всё папе, как только он вернётся со службы! — крикнул библиотекарше «спасибо!» и со всех ног помчался домой.
Он вприпрыжку преодолел шесть лестничных пролётов, сунул руку в карман за ключами и не нашёл их. Похлопал по брюкам, по куртке, раскрыл портфель — связки нет. «В библиотеке ключи забыл, на столе!» — мелькнуло в голове. Торопился так, что обо всём забыл. А ведь сам же выложил — острые углы царапали кожу через ткань брюк.
Надо было возвращаться. Макс неохотно пошёл вниз, но услышал, что кто-то вошёл в подъезд и начал подниматься. По мерным, тяжёлым шагам понял: это Кощей! Колдовским своим чутьём обо всём догадался и теперь знает всё: про Максимку, старые фотографии и томик сказок. Даже про то, что мальчик собрался поделиться своим открытием с отцом.
Этаж был третий, выше лишь крыша. Деваться некуда. Максим посмотрел на пожарную лестницу, но — увы и ах! — чердак запирал громоздкий висячий замок.
Шаги неумолимо приближались, отпечатывались в сердце мальчика, будто кто-то невидимый бил молоточком в грудь — с каждой ступенькой всё сильнее и больнее.
Вместе с последними каплями мужества из Максима утекали силы. Он прислонился к стене и будто со стороны наблюдал, как в проёме между этажами показался долговязый силуэт, неторопливо приблизился, навис чёрной горой и протянул костлявую руку с длинными узловатыми фалангами пальцев, которые, словно цепкие паучьи лапки, обхватили детское запястье.
— Нет! Не надо! Не трогайте меня! Я никому ничего не скажу! — прокричал в морщинистое лицо Максим.
Но, если честно, не смог издать ни звука — лишь открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, и беспомощно сипел.
И тогда старик заговорил.
— Что, дома никого? Пойдём ко мне в гости, у меня много интересного, — проскрипел он. Хриплый и надтреснутый, ржавый голос дребезжал, словно незатянутая гайка в поделке из металлического конструктора.
Максим помотал головой, но дед не заметил протеста. Распрямился и достал огромную связку ключей, левой рукой продолжая стискивать онемевшее запястье мальчика. В полной тишине вращение ключа в скважине казалось оглушительным. Один замок, другой, пятый…
Дверь распахнулась. Внутри соседской квартиры царила тьма, дохнувшая холодом. Кощей шагнул во мрак и потянул Максима за собой. Тот, насколько смог, собрался с силами и, преодолевая страх, выкрикнул:
— Я знаю, что вы — Бессмертный!
Старик покачнулся, отступил на шаг. Впервые на его лице проклюнулись эмоции. Любопытство, смешанное с удивлением.
— Откуда знаешь? Кто разболтал?
— Никто! Я фотографию с вами видел. Девятнадцатого века! В музее! — выпалил Максим.
Лицо старика растянулось в ухмылке, он то ли кашлянул, то ли хохотнул и скрылся во мгле. На этот раз мальчику не удалось удержаться на месте, и его затянуло в кощеево логово…
2
Щёлк! Клацнул выключатель. И царство кромешной тьмы превратилось в обычный коридор с аккуратно расставленной вдоль стены, начищенной до блеска обувью, висящими на плечиках открытого гардероба плащами и пиджаками. Бежевый торшер разливал мягкий и тёплый свет, от могильного холода не осталось и следа. А под светильником в тонкой деревянной рамке висела фотография — близняшка той, что Максим видел в музее, с первыми поселенцами.
— Ты об этой карточке говорил? А ты, смотрю, наблюдательный. Хорошее для мужчины качество, важное. Но изображён на ней не я, а мой прапрадед Поликарп Игоревич Соловьёв. Он был одним из тех, кто основал этот город. Здесь моя родня потом и жила, поколение за поколением. На снимке, кстати, и прадед мой Савелий. Смотри, вот он, — старик указал на присевшего в первом ряду мужчину средних лет в картузе, с усами и длинной чёрной бородой — действительно, очень похожего на Поликарпа.
— У семьи нашей корни стародавние. Я генеалогическое древо, насколько смог, вплоть до времён Петра I восстановил, — скрипел сосед. — Все Соловьёвы-мужчины как две капли воды похожи — родовой знак качества, что ли, такой. И все как один воины. Прапрапрадед Игорь Феоктистович французов в 1812-м на Бородинском поле бил, а родной брат его Матвей в русско-турецкую войну отличился: в 1828-м в казачьем полку в звании урядника брал штурмом турецкую крепость Анапа, чтобы навсегда вернуть её во владения Российской империи. Дед Николай Савельевич в I Мировую с немцами сражался, а в гражданскую — с белогвардейцами. Он и в Великую Отечественную, несмотря на почтенный возраст, в местных лесах партизанил, немало вреда врагам причинил — окрестности знал как свои пять пальцев.
— Я и его на фото видел, — обрадовался Максим. — Сорок третьего года. Он там печальный очень.
— Знаю эту карточку. Она у меня в альбоме тоже есть. А грустный — так это потому, что его сын и мой отец Семён Николаевич в июле того года в Курской битве погиб. Славный был танкист, бесстрашный… Орден Красной Звезды посмертно заслужил, — пояснил старик и спохватился. — Да что же мы в коридоре стоим?! Проходи в комнату, а я чай поставлю. У меня печенье вкусное есть.
Максим больше не боялся. Ужас, десять минут назад опутавший его скользкими жгутами с макушки и до пят, отступил и развеялся. Пришло спокойствие. И ещё стыд. Ведь он принял за сказочного персонажа человека, причём очень интересного.
Но одна мысль не давала мальчику покоя, закравшись в голову вёртким жучком.
— А вот и чай. Эти электрочайники удивительно быстро кипятят воду, — старик принёс поднос с чашками и стеклянной вазой, полной печений и конфет.
— Извините, я никак не спрошу, как вас зовут?
— Борис Семёнович я. А тебя, слышал, Максимом величают. Так ведь?
— Так, Борис Семёнович! А скажите, почему вы так удивились, когда я назвал… когда я назвал вас Бессмертным?
Сосед присел напротив мальчика, помешивая ложечкой кипяток. Ненадолго его глаза помутнели — из них исчезла живинка, и они стали похожи на шарики из мутного стекла. Но старик тряхнул головой и будто сбросил утащившие его далеко-далеко воспоминания:
— Меня, Максим, и правда звали так. Когда-то очень давно. Друзья-однополчане прозвищем наградили. За живучесть. Я ведь на фронт отправился, когда ненамного старше тебя был. По-другому не мог! Отца в июне 41-го на войну призвали, дед сказал: будет врага бить, покуда сил хватит. Как тут дома отсиживаться! В комиссариате меня, подростка, и слушать не захотели, твердили: мал ещё. Так я себе годков-то пару приписал и уже зимой отправился захватчика гнать прочь с родной земли — занятие для нас, Соловьёвых, самое что ни на есть привычное. Правда, сильнее и страшнее того агрессора в истории доныне не встречалось, потому и войне, равной той, не сыскать.
Спервоначала служил я в городе Николаеве Сталинградской области, в группе пулемётчиков. Обучился мастерству стрелковому быстро, дело нехитрое. Тут и первое сражение подоспело. Тогда, так сказать, дебютное ранение и получил — осколок снаряда бок мне ошпарил: форму разодрал и по рёбрам прочертил. Оклемался, правда, быстро, швы доктора сняли, и снова в бой.
В марте 42-го перебросили нас к блокадному Ленинграду — он сейчас Санкт-Петербургом зовётся. Зачислили меня в отдельный батальон береговой обороны по защите города на Неве. Целый год, считай, вражеские атаки отбивал. Два раза взрывами накрывало, контузило. Но раны, как на собаке, заживали. Так и шёл из лазарета — опять в пекло.
В конце 1942-го направили меня в 34-ю лыжную бригаду. Ох, и холодно было, страсть! Зима лютая выдалась, злющая. До сих пор, когда вспоминаю, озноб пробирает — так мы мёрзли, хоть и надевали по три тулупа. А в январе погнали мы фрица с насиженных мест. И снова меня ранили, под Шлиссельбургом, на сей раз тяжело — в грудь, возле самого сердца, и в правое бедро. Мина рядом разорвалась, в метре всего. С той поры я хромать начал. Три месяца с лишним восстанавливался. А когда в строй вернулся, однополчане глазам не поверили, а приятель Семён впервые назвал меня Бессмертным.
Максимка застыл, заворожённый рассказом. Рядом с ним пил чай настоящий герой. Не персонаж боевика, не киноактёр — солдат, который прошёл через немыслимые для современного человека испытания. Выжил вопреки всему.
А старик продолжал:
— Потом был Западный фронт, Брянщина. Я к тому времени стал помощником командира взвода, но сам продолжал за пулемётом воевать, новобранцев обучал. Много молодых ребят на фронт пришло, неопытных. Показывал им, как с оружием обращаться, чтобы не капризничало и врага разило без промаха. А в ноябре 43-го немецкий снайпер умудрился подстрелить меня через смотровое окошко пулемётного щита, пока я ленту перезаряжал. Пуля, хоть дурой её и зовут, не так проста. Вошла в шею, тело пронзила, через лопатку выскочила. Еле горло залатать успели — спасибо, военврач рядом оказался. С той поры говорю я так, будто колесо от телеги скрипит.
Положили в эвакогоспиталь на Урале. На ноги медики ставили, считай, полгода: проклятая рана на спине затягиваться не хотела. А я переживал: пока друзья мои с гитлеровцами сражаются, я на койке лежу. Несправедливо же! Едва силы более-менее вернулись, рванул на передовую. Ждал меня Карельский фронт.
Помню, как в 44-м реку Свирь — буйную да широкую — форсировали на лодках, которые сами сварганили, топорами да молотками. Как врукопашную с врагом в атаке сошёлся: фриц меня исподтишка ножом сзади ударил и спину шрамом изукрасил.
Соратники меня иначе, чем Бессмертным, уже и не звали. Видели: никакие раны мне не страшны. Спрашивали, в чём секрет? Кто заговорил? А тайны-то нет: такая несокрушимая воля к победе вела, что не могло фашистское оружие меня убить. Калечило — да, много раз, но сломить силу русского духа не по зубам ей было.
Дошёл я до самого Японского моря и войну завершил в 25-й Дальневосточной армии. Но на этом сражения не закончились: в августе 45-го вновь за пулемёт взялся, в Манчжурии с японцами воевал. Но там не так страшно было — после всего, что пережил…
Старик замолчал. Стало слышно, как тикают настенные часы, шумит за окном ветер, а ещё — как щёлкает за дверью соседский замок. Мама пришла с работы, подумал Максим.
— Кажется, родня моя вернулась.
— Хорошо, — улыбнулся сосед. — А мой внук Алексей сейчас в Военно-морском флоте служит, в Севастополе. Летом в отпуск обещал приехать, правнуков понянчить привезти. Захочешь, познакомлю вас. Отец его Георгий в Чеченскую кампанию погиб при исполнении воинского долга, десантником был. Но Лёша всё равно ратную стезю выбрал — так уж у нас, Соловьёвых, испокон веков заведено, никто традицию не нарушил… А если тебе, Максим, домой пора, иди. Я не обижусь. И так, смотри, сколько времени у тебя отнял.
— Да вы что, Борис Семёнович?! — воскликнул мальчик. — Я столько интересного узнал! Больше, чем на любом уроке истории! А ведь я, если честно, вас боялся. Даже думал, что вы Кощей Бессмертный из сказки.
Старик рассмеялся.
— Что ж, не угадал. Бессмертный — да, но не Кощей. И бессмертие это будет продолжаться, пока род наш жить будет. У внука двое сыновей —Иван да Данила — будущие защитники родной земли. Когда умру, часть моя в них останется. И отца моего, и деда, и прадеда — всех Соловьёвых. Это, Максим, и есть бессмертие. Без всяких сказок.
— Без всяких сказок, — повторил мальчик и поднялся. — Вы извините, но мне правда пора, мама волноваться будет.
— Конечно, да и я на прогулку пойду.
— Борис Семёнович, а что вы в парке каждый день делаете? Там же ничего интересного, — спросил напоследок Максим.
— Ошибаешься, друг мой. Я к Вечному огню хожу. Постою возле него, и на сердце теплее становится. Радостнее, мощнее оно бьётся. Словно все мои друзья, которые до этих дней не дожили, через это пламя мне привет передают.
Старик проводил Максима и на прощание проскрипел:
— Ты ко мне забегай хоть изредка. Я ни с кем почти не общаюсь: сил мало, берегу. Но ты, вижу, хороший мальчик. Может, ещё что расскажу.
— Обязательно! А вам, Борис Семёнович, если помощь какая понадобится, в магазин сходить или аптеку, дома прибраться — всё, что угодно! — только попросите, всё сделаю, мне нетрудно. И в гости обязательно ждите!
Он с гордостью пожал сухую и горячую руку ветерана и через секунду был дома.
Мальчика слегка лихорадило: столько теснилось внутри мыслей! Но ярче всех была одна: если человек настолько целеустремлён, если идёт вперёд, преодолевает любые преграды и даёт отпор врагу, который многократно превосходит его силой, то нет и не будет для него ничего невозможного.
Даже бессмертия…
