Как будто тогда, в 1989, поэт, журналист, переводчик Александр Бараш уехал не просто от советского прошлого в иную, ближневосточную, реальность — а от нервной, заполошной интонации конца 80-х — в иную, ровную, со скрытым внутренним огнем, с внешним отстранением — но без сущностного внутреннего остранения. В этой подборке всего три текста, но я рекомендую читать их не то что не спеша — с большими, почти мхатовскими, паузами между словами и строками. Так, чтобы между ними, то как вода в песок, то как редкий дождь с небес, проходила и сама жизнь. Примерно так писал и блестяще переведенный Барашом великий израильский поэт Йегуда Амихай.
Геннадий Каневский
Александр Бараш (1960, Москва) — поэт, эссеист, переводчик. В 1980-е гг. был соредактором самиздатского альманаха «Эпсилон-салон» (вместе с Н. Байтовым) и куратором группы «Эпсилон» в клубе «Поэзия». С 1989 года живёт в Иерусалиме. Автор шести книг стихов, двух романов, переводчик ивритской поэзии (три книги переводов из Й. Амихая, две антологии ивритской поэзии 20-21 веков). Лауреат премии Тель-Авивского фонда литературы и искусства (2002), финалист премии «Мастер» Гильдии «Мастера литературного перевода» (2021). Вошел в короткий список Премии Андрея Белого 2024 года в номинации «Переводы». Один из создателей и автор многих текстов рок-группы «Мегаполис».
Александр Бараш // Холм над долиной, небо, виноград…
***
Каждый вечер они разговаривали на кухне.
События на работе, друзья и знакомые.
Я сидел за письменным столом в соседней комнате
и читал свои «Марсианские хроники», «Цветы
для Элджернона», «Черную стрелу» и «Белый отряд».
60-е годы, новый квартал пятиэтажек, тихая заводь.
Разговор родителей был пейзажем и звуком жизни,
как гудение пчел над летним лугом. Потом
все ложились спать. И превратились в сон.
Жизнь милостива, она переходит в сон, а затем
исчезает, становится незримой, любая боль уходит.
Но на самом деле мы там же, на том же месте
в то же время. Лето, луг, пчелы, детство, старость.
Из цикла «Возвращение»
1.
Тель-Гат[1]
Свернув с шоссе, мы ехали вдоль леса
и вдруг открылась ясная равнина,
как глаз пространства. И посередине
зрачок: зеленая гора, с белесыми
отвесами скалистых склонов, а под ними
ресницы маков, черепки и глина.
Мы смотрим на весенний холм в цветах,
а он глядит на нас. Прийти сюда —
как будто выйти за пределы тела, в смерть
спокойную, как тихая вода
ручья под городом. Забыть про страх,
единственность и уязвимость. Здесь
что-то бОльшее, чем счет утрат:
холм над долиной, небо, виноград…
2.
Возвращение
Наплывает волна суховея. Солнце давит, как старое горе. А новая жизнь, словно белый песок, заметает все прошлое справа налево. Здесь один горизонт окружает лазурными сводами — ближний восток.
Можешь громко кричать, как ночами шакалы в долине. Или — молча, меж тенью и светом, как текучий мангуст. Имя вечной тоски, от которой бежал и бежишь — торфяная трясина, тихий ад подсознанья «Советский Союз».
Обожженная глина сохраняет древнейшую запись. Среди горных садов, у источника слов, здесь я снова встречаюсь с собой. Может быть, обещание жизни — вот этот гранат, его завязь. И в долине, как утренний свет, левантийский покой.
[1] Тель-Гат — национальный парк на месте города Гат, одного из крупнейших в филистимском Пятиградье. Город Гат много раз упоминается в Библии
