Конечно, о какой-то устойчивой тенденции говорить рано, но радует, что после нескольких лет решительного утрированного разрыва молодые авторы стали писать о родителях, особенно об отцах, с благодарностью и уважением (см., например, рассказ В. Коваленко «Отец», недавно опубликованный в «Формаслове»). Герой Александра Рязанцева тоже символически принимает у родителей эстафету русской жизни, возвращаясь в дом, где он когда-то родился. И это хороший знак: преемственность соблюдена, и гадюка, ужалившая бы чужого горожанина-космополита, своих не тронет.
Другие тенденции, впрочем, в современной молодой прозе наличествуют совершенно точно. Это и интерес к природе — Рязанцев чувствует ее, очерчивая пейзажи скупо и уверенно. Наконец, это тема возвращения на малую Родину, туда, где все заброшено и жизнь немного диковата… И при этом там отчего-то так хорошо. Возьми билет, поезжай к своим, пусть ненадолго. И увидишь: усталость отступит, а ты наконец вспомнишь, как тебя зовут.
Иван Родионов
Александр Рязанцев (род. в 1998 г.) — прозаик, журналист, литературный критик. Член Союза журналистов Москвы. Его рассказы выходили в журналах «Звезда», «Юность», «Наш современник», «День и ночь», «Традиции&Авангард», «Российский колокол», «Гостиный Дворъ», а рецензии и литературно-критические материалы — в журналах «Новый мир», «Урал», «Звезда», «Плавучий мост» и др. Участник арт-кластера «Таврида» (2018), участник и стипендиат 22-го Форума молодых писателей «Липки» (Фонд СЭИП, 2022), участник 23-го Форума молодых писателей «Липки» (Фонд СЭИП, 2023). Живет в Москве.
Александр Рязанцев // Дрема
Было за полночь, и Беркутов уже клевал носом. Он сидел на боковушке, слушал стук колес, слегка приглушенный гогот, временами раздававшийся из конца вагона, вздохи и возню засыпающих попутчиков. На складном столике стоял небольшой желтый термос с холодным пивом, рядом лежал «Хозяин тайги» Бориса Можаева. Он начал было читать эту книгу, купленную за бесценок в букинистическом магазине на Арбате, но свет приглушили почти сразу, как только поезд тронулся. Беркутова окутал полумрак. Закрыв книгу и отодвинув ее в сторону, он налил пиво в крышку термоса и стал смотреть в окно на освещенные фонарями деревья, каменные дома и щебень.
В последние дни Беркутов мало спал — не получалось: ложась в кровать, он пялился то на спящий экран телевизора, то на растворяющийся в темноте потолок, слушал стук сердца. Оно говорило: давай уже, закрывай глаза и засыпай. Но никак не получалось: Беркутов разглядывал тьму и ждал, когда прозвенит будильник и можно будет идти на работу.
Он взял отпуск впервые за год. Работа — не волк. В префектуре одного московского района, в которой служил Беркутов, такому решению даже обрадовались: не придется выплачивать дополнительную премию, если сотрудник, не дай Бог, решит уволиться. Дождавшись отпускных, Беркутов купил билеты, высидел рабочую неделю до конца и в пятницу поехал на Ярославский вокзал.
Поезд мчался сквозь ночь, и за стеклом мелькали редкие огоньки. Беркутов сделал небольшой глоток, расправил плечи, впервые за день почувствовав себя полностью расслабленным, закрыл глаза и стал слушать стук колес.
Утром пришел проводник: «Молодой человек, приезжаем в Кинешму через двадцать минут». Беркутов вяло кивнул. Тело ломило — он не ложился и сидел как есть, в рубашке и джинсах. Даже ботинок не снял. Голова немного кружилась — то ли от голода, то ли от тряски вагона.
На вокзале Беркутов позавтракал кофе и жареным пирожком с мясом. Невыспавшаяся продавщица, кряхтя, отсчитала сдачу. Беркутов вышел на стоянку такси — уже почти пустую. Неторопливо подошел к пожилому мужичку с седыми висками, в мятой кепке и выцветшей куртке.
— Слышь-ка! — улыбнулся таксист; Беркутов годами не слышал такой фразы. — Докуда тебя?
— До Лугового довезешь?
— Довезу! Какая улица?
Беркутов назвал. Таксист задумался на пару секунд.
— Знаю такую! — он обрадованно махнул рукой.
— За сколько? — по московской привычке напрягся Беркутов.
Таксист назвал цену. Многовато. Но Беркутов, уставший, согретый солнцем, согласился. Они поехали.
— Знаешь, кто здесь живет? — спросил таксист, кивая головой на дачные участки за окном.
— Москвичи? — догадался Беркутов.
— Москвичи… — водитель махнул свободной от руля рукой, будто сбрасывая пепел с невидимой сигареты. — Все здесь купили под фазенды…
Непонятно было, то ли таксист досадует, то ли констатирует факт.
— Ну да, — вздохнул Беркутов. — Москва — большой город. Летом там тяжело отдыхать. Хочется на природу, вот народ и едет.
— Рыбы у нас сколько! — продолжал таксист. — Раньше вообще не было. Я ее ловил, пока дефолт не случился. Теперь вот… А теперь вот, слышь-ка, появилась. Прямо на поверхности плавает.
Беркутов не поверил, но показывать этого не стал. Таксист еще что-то говорил, то и дело размахивая рукой, но Беркутов его не слушал. Он смотрел в окно. На поле, мимо которого они проезжали, на его золотистые колосья, на аккуратно собранные стога сена. Солнечные лучи скользили по ним, и стога напоминали свежеиспеченные караваи. Вдалеке, за рекой Томна, виднелись фазенды.
— Вам который? — таксист кивнул в сторону нескольких старых деревянных домов, стоявших друг за дружкой.
— Вон тот, около яблони, — Беркутов показал ладонью.
Машина подъехала к дому с заросшим садом и ржавым забором.
— Спасибо, что довезли, — Беркутов расплатился.
— Тебе спасибо, — таксист в ответ протянул кусочек картона. — Меня Вовка зовут. Тут номер. Вот утром тебе ехать — вечером наберешь, скажешь: «Вовка, завтра в восемь еду. И я буду — вот прямо тут!» — Вовка шумно хлопнул по баранке. Беркутов взглянул на карточку. На ней красивым, почти элегантным почерком был написан номер таксиста. Скорее всего, жена писала.
Он вежливо поблагодарил водителя и захлопнул дверцу машины. Вовка, помахав рукой на прощание, поехал назад, к вокзалу.
Беркутов задумчиво постоял. Потом достал ключи, с силой открыл начавший ржаветь замок и потянул за дверь калитки.
Первое, что увидел, — облупившуюся краску под окном дома.
Надо было покрасить. Он подошел к старой стене и провел по ней ладонью. На руке остались желтые катышки.
Он обвел глазами сад, в котором раньше росли гладиолусы и розы, посмотрел на давно заброшенную теплицу. Пустая будка почти сгнила. Длинная трава слегка подрагивала, как будто в ней пряталось что-то живое. На секунду Беркутов представил, что там живут змеи, и передернул плечами.
Он поднялся по лестнице к двери, вставил ключ в замок, открыл. Вошел внутрь.
— Привет, мам. Привет, пап, — сказал Беркутов пустому дому.
Вздохнул. Давно он тут не был.
В домике было две комнаты — родительская и его, Миши Беркутова. Небольшая кухня, чердак. Печка — Беркутов внезапно вспомнил, как лежал на ней по утрам, пока отец был в лесу, и читал Жюль Верна.
Отец был лесником — каждое утро он уходил в лес, иногда на несколько дней. Жорка, лайка, жившая в конуре, смотрела своими голубыми глазами на уходящего отца как в последний раз — и всегда ошибалась. До того самого дня, когда отец не вернулся домой. Мама подняла всю деревню, отца искали, но уже на третий день бесплодных поисков все было понятно — сгинул, пропал в лесу.
В те дни Беркутов не мог сомкнуть глаз. Папе должно было исполниться тридцать пять лет.
Беркутов умылся, нарвал яблок в саду и, пообедав, вышел на крыльцо. Перед ним был лес — густой, зеленый, злой. Беркутов и в детстве его побаивался — родители, если сын отказывался спать, пугали его Дремой, которая утаскивает непослушных детей в лес, — а после пропажи отца совсем зарекся туда ходить.
Когда отец был жив, он часто брал Мишу в лес. Они вставали рано, в четыре утра — Миша с трудом открывал глаза, ему казалось, что кто-то их сейчас вырвет. С трудом одевшись и позавтракав, он надевал дождевик, сапоги и следовал за отцом.
Тот рассказывал Мише о деревьях, показывал, какие грибы брать можно, какие нельзя, водил к роднику. Но Миша слушал отца невнимательно — его кусали комары, пот на теле остывал и становилось очень холодно, а лес бил в лицо своими деталями — тысячами травинок, цветков, ягод и клочков земли. Миша пытался увидеть лесное богатство — но с трудом мог различить то, что было под ногами. Иногда он давил сыроежку или даже белый гриб — и тогда отец, доселе сдерживавшийся, начинал ругаться. Миша окончательно терялся и остаток пути проводил, представляя себя героем старого романа.
Коротко выдохнув, Беркутов вернулся в избу. Он надел плащ и сапоги, обработал себя средством против комаров, взял палку — и отправился в лес. Пошел по дороге, здороваясь с соседями. Встретил Софью Ивановну, соседку, следившую за его домом, улыбался ей, благодарил. Кивал, разрешая соседке вновь воспользоваться его чердаком для хранения вещей, — Беркутова же все равно нет дома почти весь год. Потом увиделся со старым Николаичем, сослепу перепутавшим Беркутова с отцом.
Свернув на нужную тропинку, Беркутов подошел к небольшому деревянному мостику и, собравшись с духом, перешел его.
Лес встретил его стрекотом насекомых, треском веток под ногами, небольшими аккуратными дырочками в земле и дикой земляникой. Обливаясь потом, Беркутов шел по лесу — неторопливо, сбрасывая с себя городскую усталость; он то и дело озирался по сторонам, смотрел под ноги, боясь на что-то наступить — но видел лишь траву, ветки и поганки. Лес дышал покоем, его тишина лишь изредка нарушалась легким шелестом листьев. В воздухе витал аромат сосновой смолы, смешанный с запахом влажной земли. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, играли на поверхности мха, превращая его в славный ковер. Беркутов остановился, прикрыв глаза, и услышал, как где-то вдали закричала кукушка, будто напоминая о времени, которое здесь, в лесу, текло иначе.
Чем дольше он бродил, тем сильнее его отпускал страх и тем крепче он понимал, что лес — это пир для души и для глаз.
Беркутов заметил корягу только тогда, когда, споткнувшись, рухнул на землю. Он выронил палку, выставил вперед руки и почувствовал сильную боль на кончиках пальцев.
Беркутов не мог вздохнуть. Напротив него, свернувшись клубком, лежала гадюка, задумчивая, холодная. Голова ее была слегка приподнята. Глаза был пустыми, безразличными. Как будто к голове приклеили две стекляшки.
Беркутова сковал холод. Он не мог отвести от змеи взгляда и даже моргнуть, боясь, что змея набросится на него. Пальцы болели, но Беркутов не мог пошевелиться. Он смотрел на змею.
Раздался громкий треск — сухая ветка упала на землю, а вслед за ней — несколько шишек. Змея резко дернулась, зашипела и быстро уползла в тень, растворяясь в густой траве.
Беркутов, вспомнив знакомое с детства чувство полуяви, медленно поднялся на ноги. Он посмотрел на ветку, шишки. Потом на примятую траву, где отдыхала змея. Перевел взгляд на небо.
— Спасибо, папа.
Он взял палку и, повернувшись, торопливо пошел домой.
Вечером, затопив печку, Беркутов налил небольшую рюмку водки, поставил на стол, положил кусочек черного хлеба. Перекрестился. Долго сидел, листал семейный альбом. У отца в этом году должен был быть юбилей. Беркутов рассматривал фотографии, вспоминал детство и улыбку отца, пока не почувствовал, что хочет спать. На душе было легко, спокойно — чувство, до того Беркутову непривычное, что он немного испугался.
Он с трудом залез на печку и, укрывшись старым одеялом, закрыл глаза. Сам не понял, как заснул — прямо как в детстве.
Во сне он был с отцом и матерью. Они шли по лесу, и отец рассказывал, как недавно столкнулся с кабаном. Беркутов семенил за отцом, недоверчиво оглядываясь по сторонам — вдруг нападет Дрема. Лес обнимал их тишиной, и Беркутов, вдыхая чистый воздух, смотрел то на маму, то на отца. Слышал их размеренное дыхание, треск веток под ногами, голоса. Свет, пробираясь сквозь листву, мягко освещал путь.
Миша был дома.
