Дарья Новакова родилась в Москве, получила два высших образования. Рассказы опубликованы во многих сборниках. Участвовала в написании коллективной повести «Девять жизней 6 «У». Готовятся к печати подростковая повесть «Наследник Кукулькана» (лауреат премии «Короткий список, или Саламандра») и сказка «Шпилька и шесть шупонят» (лонг-листер Международной детской литературной премии имени В. П. Крапивина).
Дарья Новакова // Скамейка, Рождество, Фонарь
Влюблённая парочка уходила всё дальше, и Скамейка разозлилась на Фонарь ещё больше. Вот угораздило же его перегореть именно сегодня! Конечно, лампочка пока горела, но так слабо и уныло, что было понятно: недолго ей осталось.
А вечер был волшебный, по-настоящему январский. Где-то там наверху зима взбивала свои перины, и белые пёрышки-снежинки сыпались на землю. Они бросались догонять одна другую, приземлялись на высунутые детские языки и щекотали морковные носы снеговикам. А те, боясь чихнуть и выдать себя, раздувались от напряжения.
В предпраздничный день в парке было много народу, и Скамейка ещё кокетливей, чем обычно, изгибала спинку. Место, где они стояли с Фонарём, находилось на самой дальней аллее, и посетители сюда доходили нечасто. А ей так хотелось, чтобы из всех скамеек парка выбрали именно её! А уж для своих гостей она постарается на славу: и поддержит, и подлокотник под руку подставит, и доски выпрямит.
Люди здесь бывали разные. Днём чаще всего отдыхали мамы с колясками, и Скамейка даже задерживала дыхание, чтобы не разбудить своим скрипом малышей. Иногда старики, тяжело вздыхая и охая, присаживались на самый край и, опершись на палку, задумчиво смотрели куда-то в прошлое. Бывало, школьники, покидав рюкзаки вокруг Фонаря, с ногами забирались на Скамейку и болтали о всякой ерунде.
Но больше всего Скамейке нравились влюблённые. Она с нежностью хранила обрывки их немногословных разговоров, смущалась от звуков поцелуев и взглядов и мужественно терпела, когда на ней выцарапывали сердечки и имена.
И вот надо же такому случиться, что Фонарь её подвёл! Скоро перегорит лампочка, и целый кусок земли со Скамейкой внутри останется без света.
— Ты почему не предупредил монтёров? — сердито прошипела она Фонарю. — Только вчера всех проверяли. Всего-то нужно было пару раз моргнуть.
— Вчера всё было нормально, — оправдывался тот.
— Нормально! — не унималась Скамейка. — А должно быть не нормально, а хорошо! На тебе такая ответственность! А вдруг кто споткнётся в темноте? Сломает себе что-нибудь?
Фонарь молчал и виновато склонялся всё ниже к земле.
— Да как тебе не стыдно? — продолжала Скамейка. — Вот фонари у входа такого себе не позволяют, не то что ты… Тьфу, слепота куриная!
— Знаешь что? — обиделся вдруг Фонарь. — Вот и иди к ним, раз я такой плохой.
— А вот и пойду, — упрямо заявила Скамейка. — Там и народу больше, и компания повеселей. Не чета тебе.
И, неуклюже ковыляя на скрюченных ножках, она решительно направилась в темноту.
***
Митя Курочкин выскочил из подъезда и погрозил двери варежкой. Отличная была мысль: сбежать из дома. Вот мама наплачется-то, когда будет его искать.
Совесть жалобно ойкнула при мысли об этом, но Митя сурово пресёк в себе её голос. Ссора с мамой вышла некрасивая и была совсем некстати перед праздником Рождества, но Митя об этом не думал: нужно было скорее бежать в парк, пока мама не спохватилась, что он вышел не только из угла, куда его поставили, но и из квартиры вообще. Да ещё и без телефона.
Пока было светло, Митя прекрасно проводил время: сначала покатался с ребятами с горки. Кто-то одолжил ему ледянку, и он весело помчался вниз, оставляя после себя колючую дорожку снега. Потом сходил на каток. Порылся в кармане и нашёл там двести рублей, которые мама давала ему на школьный завтрак ещё в декабре. Потоптался у проката, прикидывая, хватит ли этих денег на аренду коньков. Не хватило, и какое-то время он пытался скользить по льду прямо в ботинках, но это быстро наскучило. Немного погрелся в кафе и съел два маленьких пирожка со сладким чаем.
Давно стемнело, каток и кафе закрывались, и все стали расходиться по домам. Митя тоже побежал к выходу из парка, но вдруг вспомнил о ссоре с мамой, насупился и повернул обратно. Ну нет, так быстро он не сдастся. Пусть мама сама его найдёт и попросит прощения, и тогда уж он решит, возвращаться ему или нет.
Холодало. Митя брёл в глубину парка и вдруг понял, что замерзает. Он побегал и попрыгал, но озноб не проходил. Всё-таки нужно поворачивать обратно и немного погреться, например, в подъезде.
Митя развернулся, но места не узнал. Ему показалось, что они с мамой никогда не были в этой части парка. Тело стало ломить и болеть, и каждый шаг давался всё труднее. Митя очень устал, и всё, чего ему хотелось, — немного поспать. «Только пять минут подремлю», — сонно подумал Митя и повалился на непонятно откуда взявшуюся скамейку.
Скамейка даже накренилась от неожиданности. Кто это на ней? Похоже, ребёнок.
Скамейка подпрыгнула, но он не шевельнулся.
— Э, милок, — забеспокоилась она, — да ты никак спишь?
Тогда она подскочила повыше, но мальчик и от толчка не проснулся.
— Замёрзнет ведь! — неизвестно кому крикнула Скамейка в темноту.
— Эх, — крякнула она напоследок и изо всех скамеечных сил побежала вместе со своей ношей к Фонарю. Тот ещё издалека почувствовал тяжёлое дыханье Скамейки и обиженно отвернулся в другую сторону.
— Тут такое дело, — запыхавшись, сказала она. — Ребёнок упал на меня и не просыпается!
Фонарь не ответил.
Скамейка помолчала немного и тихо спросила:
— Что ж делать? Ведь в парке уже так темно… Как его найдут?
И Фонарь вдруг заплакал:
— Это моя вина! Здесь его и не увидят, ведь лампочка уже почти не горит! Тут женщина недавно пробегала, фотографии расклеивала, но я-то скоро погасну, и никто не сможет их увидеть.
— Тихо, — вдруг сказала Скамейка, — слышишь? Похоже, трактор снегоуборочный?
Неподалеку и вправду послышался шум мотора.
— Эге-гей! — одновременно закричали ему Фонарь и Скамейка.
Но Трактор сосредоточенно работал и ничего вокруг не слышал.
— Моргни, — Скамейка задумчиво потопталась на снежной тропинке и вдруг пнула Фонарь железной ножкой.
Фонарь напрягся. Лампочка затрещала, чуть разгорелась и снова погасла.
— Ещё, — сказала Скамейка.
Фонарь отдышался и попробовал снова.
***
Рабочий день Дениса Ивановича вообще-то давно закончился, но снег этого не знал и упрямо продолжал падать. Закончить хотя бы с этой, с самой дальней аллеей. Денис Иванович вдруг обратил внимание на темноту впереди и вздохнул: похоже, что с фонарём что-то не так. «Подъеду ближе, посмотрю, — решил он. — А завтра сообщу электромонтёрам».
— Едет, — шепнула Скамейка. — Давай!
Фонарь часто-часто заморгал. И перед тем, как лопнуть, лапочка разгорелась особенно ярко и осветила на долю секунды замерзающего Митю. Денис Иванович подъехал ближе и вышел из трактора. Теперь в свете фар он увидел мальчика в тёмной курточке.
— Вставай, — тронул он за плечо Митю. — Замёрзнешь!
Тот не откликнулся. Денис Иванович пощупал его пульс и принялся растирать руки. Митя с трудом пошевелился и что-то пробормотал себе под нос.
— Э, пацан, так дело не пойдёт, — сказал дворник и взял мальчишку на руки. — Поехали греться. А потом будем маму искать.
Фонарь обессиленно уронил на Скамейку фотографию ребёнка, на обратной стороне которой было что-то написано. Заплаканные неровные буквы испуганно ёжились под холодными снежинками. «Как же мне передать её дворнику?» — задумалась Скамейка.
Тут снежный вихрь подхватил фотографию и опустил на лобовое стекло Трактора.
Трактор прижал бумажку стеклоочистителем и подмигнул фарами:
— Всё передам.
— Ты уж поднажми, — попросила Скамейка.
И Трактор, в маленькую кабину которого чудом влез Денис Иванович с Митей на руках, послушно заспешил вперёд, тяжело дыша разгорячённой печкой.
После тёплой ванны и горячего чая Митя совсем пришёл в себя и с интересом разглядывал квартиру Дениса Ивановича:
— Как у вас книг много! А детей у вас нет? — догадался он, потому что в их квартире всё было завалено игрушками, тетрадками и ручками с карандашами.
— Так и жены нет, — с грустной улыбкой развёл руками Денис Иванович.
— Ушла? — спросил Митя.
Денис Иванович кивнул.
— От нас папа тоже ушёл, — понимающе кивнул Митя и засунул руки в карманы.
Тут в дверь позвонили, и в квартиру вбежала растрёпанная мама с заплаканными, красными глазами.
— Прости меня, мама, — сказал Митя, обняв её, и его глаза точно так же покраснели.
— И ты меня прости! — ответила мама.
Она подняла глаза на Дениса Ивановича и тихим голосом произнесла:
— Спасибо вам огромное!
Денис Иванович улыбнулся, и все трое отчётливо услышали в воздухе мелодию, из которой будущее уже складывало новую песню со счастливым концом.
Ночью в парке было тихо и звёздно. Накрывшись пушистым белым пледом, устало дремали деревья, аллеи и старый пруд. В глубине, далеко от центрального входа, Скамейка придвинулась ближе к спящему Фонарю и слушала, как колокола в храме торжественно и гулко пели рождественские тропари.
