Михаил Павловец хорошо известен пишущему сообществу: его одинаково любят как ученики, так и коллеги. Профессор факультета гуманитарных наук Высшей школы экономики, до 2025 года — преподаватель словесности Лицея НИУ ВШЭ, многократно выбранный лучшим по мнению учеников, о чём свидетельствует сайт «Вышки»… А также филолог, пишущий сложные статьи и «пропагандирующий» сложную современную поэзию среди литературной молодёжи. На недавней лекции Михаила Георгиевича в Библиотеке поэзии яблоку было негде упасть, а вышедшее с его предисловием первое издание Александра Кондратова (1937 — 1993) «Отыщу убещур. Археология авангарда» — поэта, лингвиста, одного из ключевых авторов «второго» авангарда, — мгновенно стало раритетом. В 2025 также увидела свет книга Михаила Павловца «Неоавангард в русскоязычной поэзии: вторая половина XX — начало XXI века». Мы расспросили Павловца о «Неоавангарде…» и «Археологии авангарда», о пользе «внеэстетической» поэзии, работе педагога в ситуации нынешних законодательных ограничений и о многом другом.
Беседу вёл Борис Кутенков.
.
— Михаил Георгиевич, недавно у Вас вышла книга о неоавангарде. Если кратко — какие её основные идеи и кому стоит её прочитать? Это всё же научный труд для учёных или пособие для интересующейся молодёжи?
— Нет, это скорее научный труд, монография на основе переработанной докторской диссертации. Хотя впору задуматься о более научно-популярных форматах, которые активно культивировали многие мои герои-неоавангардисты, пропагандируя своё и чужое творчество. Я же пока отделываюсь публичными лекциями и презентациями. Собственно, в этом и есть одна из ключевых особенностей позднего, послевоенного авангарда — неоавангарда. Если деятели исторического авангарда начинали с бросания предшественников с Парохода современности, как минимум на словах утверждая своё желание создать принципиально новое искусство на руинах прежнего, то их преемники отказались от этого жеста. Скорее они видели свою задачу в собирании и аккумулировании разрозненного наследия предшественников. За это некоторых из них даже называли «ретрофутуристами» или «академическими авангардистами». Но неоавангардисты это делали — потому что архивно-собирательскую и публикационно-популяризаторскую деятельность понимали как формы творческой реализации. Можно ведь не только придумывать новую форму или приём, но и подсмотреть их у забытого предшественника — и сделать общим достоянием!
Теперь же они сами нуждаются в переоткрытии, в том, чтобы о них рассказали не только читателю профессиональному (читай: учёному), но и более или менее широкому, демократическому. Тем более что авангард, вопреки репутации «заумного искусства», несёт в себе мощный демократический заряд. Не случайно его открытия были востребованы и в литературе для детей, и в пропаганде, и в дизайне и урбанистике (помните у Маяковского: «улицы наши кисти, площади наши палитры»).
— Вы опробовали эту книгу на своих уроках? Какие стихотворения наиболее «зашли» и почему?
— На уроках в лицее — почти что нет: не до того в основном… А вот в Вышке у меня небольшой курс по выбору «Авангард — неоавангард — поставангард» построен как раз во многом на основе этой книжки. Впрочем, каким-то авторам из неё вполне есть место и на уроках в школе — тому же Сапгиру, Вс. Некрасову или Герману Лукомникову. Чем удобна авангардная поэзия — в ней художественный приём или форма выпуклы, они словно в прозрачный корпус помещены — и хорошо видно, как крутятся их колёсики и разжимаются пружинки. Я как-то рассказывал, как в немецкой школе уроки по поэзии у нашего сына учитель начал с экспериментального стихотворения конкретиста Эрнста Яндля, продолжил их — более традиционным стихотворением современной поэтессы Герды Мари Шейдль, и только потом прочитал с ребятами классика немецкой поэзии — Теодора Шторма. И сын-шестиклассник был в восторге, и меня это сильно впечатлило, тем более что я знал, сколько усилий конкретисты тратили на пропаганду своего творчества среди подростков и молодежи.
— Недавно Вы читали лекцию в Библиотеке поэзии о Лианозовской школе. Как Вы сформулировали её основные тезисы?
— «Лианозовская школа» — лишь одна из литературных групп, о которых лекция была. Передо мною стояла практически невыполнимая задача — за 1,5 часа рассказать о поэзии послевоенного андеграунда — условно между «лианозовцами» и «Клубом 81». Понятно, что простой перечень имён, групп и явлений вряд ли задержался бы в памяти молодых слушателей, ещё только осваивающих для себя эту тему, нужно было найти какой-то вход в неё, ключик к нему. И я построил лекцию на деконструкции нескольких утвердившихся бинарных моделей в описании поэтического андеграунда: подцензурное vs неподцензурное, Москва vs Ленинград, неоакмеизм vs неоавангард и др. Ну и отдельно обращал внимание, что из этого наследия остаётся востребованным новыми поколениями авторов, а что понемногу уходит в культурный архив, «чтоб стать достояньем доцента».
— Хотелось бы узнать и о востребованном, и об «уходящем».
— Мы живём во время множественности разных поэзий, между некоторыми из которых — дистанция огромного размера. По моему ощущению (которое я стараюсь проверять в том числе и научными методами), в современной поэзии, помимо прочих, сосуществуют два — можно назвать их «направлениями». Одно идёт от заслуживающих внимания традиций советской поэзии, в том числе и авторской песни: достаточно традиционная просодия, внятность, стремление к формульности и афористичности, пуантам, так и просящимся в мемы; песенная склонность к рефренам (не случайно этот тип поэзии злые языки прозвали «интеллигентским шансоном» — но я против такого рода ярлыков). О такой поэзии в своё время писали, что она «ориентирована на сознательное (или неосознанное) воспроизведение канона, некогда бывшего актуальным, а теперь вошедшего в архив». Однако этот канон по-прежнему актуален для людей, воспитанных на поэзии прошлого и позапрошлого века, людей глубоко образованных и много читающих, просто — не испытывающих потребности в достаточно радикальных, подчас экстремальных эстетических опытах, большого интереса к ним. Всё-таки критерий «абсолютной новизны» — стиховой формы, проблематики, проявленности субъекта — далеко не для всех столь уж абсолютен, кому-то важнее узнавание привычного, того, что создает ощущение хотя бы глубинной устойчивости разворошенного миропорядка.
Другой же тип поэзии — поэзии, которую можно назвать инновативной, поисковой, актуальной, миноритарной, — не так озабочен комфортом своего читателя. Она наследует тем поэтическим практикам, которые складывались в культурном андеграунде советского времени, а также в современной «мировой» поэзии, где поэт пребывает в читательском вакууме и адресуется предельно узкому кругу компетентных и заинтересованных «своих» читателей — посетителей его котельной / его семинара в университете.
15 лет назад в частном разговоре Мария Степанова задумчиво сказала нам, что, по её наблюдению, в поэзии последних 10-летий развиваются 3 линии:
— от Геннадия Айги (поэзия вненациональная, внеязыковая, стремящаяся к пустоте);
— от Иосифа Бродского (поэты вне эпохи, занятые строительством культуры, а не истории);
— от ДА Пригова (концептуализм).
— Вы согласны с ней?
— По моему наблюдению, уроки Пригова давно усвоены и переварены, хотя есть и интересные «постприговские» опыты, а увлечение Бродским скорее переместилось в сегмент, скажем так, первого типа поэзии. «Продвинутая» же поэтическая и околопоэтическая молодёжь, если говорить о традиции, увлекается как раз более радикальными поисками — в диапазоне между Г. Айги и Ры Никоновой с одной стороны и метареалистами и А. Драгомощенко — с другой. Но это очень предварительные и совершенно безответственные с моей стороны утверждения, они требуют верификации и критики.
— А что всё-таки за «песня Аллы Пугачёвой на стихи Льва Ошанина», о которой упоминали в соцсетях слушатели Вашей лекции? Я не нашёл такой песни, только одно упоминание («Ваше счастье», причём самой песни в Сети нет, нет её и в списке песен Льва Ошанина). В каком контексте Вы говорили о ней?
— Речь идёт о песне «Этот мир придуман не нами…» на стихи Леонида Дербенёва (поскольку это был плохо подготовленный экспромт, я ошибочно назвал автором песни Льва Ошанина). Ключевая мысль песни — что от «маленького человека» ничего не зависит за пределами его приватного мира — «Пусть тучи разогнать нам трудно над землёй, / Но можем мы любить друг друга сильней» (позднее на близкую тему спела песню «Моё сердце» группа «Сплин»). Мне надо было проиллюстрировать разницу между советской поэзией, нередко призывающей принять реальность какой она есть, ибо могло бы быть и хуже (как дидактически писал Александр Кушнер, «Времена не выбирают — / В них живут и умирают»), и теми авторами из андеграунда, которые, даже понимая свою беспомощность перед историей, тем не менее обращают к ней вопросы этического плана. Как, например, Виктор Кривулин в стихотворении «Вопрос к Тютчеву»: «И если время — божья тварь, то почему слезы хрустальной не проронит?». Именно у Тютчева по-паскалевски «ропщет мыслящий тростник», и для Кривулина время способно говорить с человеком языком поэзии, а не только насилия, хотя, как и у Тютчева, у него вопросов к нему больше, чем ответов. Этим примером я хотел проиллюстрировать разницу между мироощущением советского «просвещённого обывателя» (в совершенно нейтральном смысле этого слова — middlebrow) и человеком, избравшим путь неподцензурного существования — духовную свободу ценой нередкого отказа от простых обывательских радостей и душевного комфорта. Человеком, который понимает, что цензура не позволяет не только нужные ответы получать, но даже и правильные вопросы ставить.
— А Вам самому какая мировоззренческая позиция ближе?
— Сложно сказать. Я — преподаватель, мне важно не вступать в идеологические перепалки, а описывать поле по возможности полно, не задевая ничьих чувств, разве что любопытство…
…Признаюсь, сперва написал, что как человек, имеющий привычку к чтению поэзии не только из профессионального интереса, я, пожалуй, предпочту вторую. Но потом понял, что это предпочтение скорее читательское, а не экзистенциальное: моя повседневная жизнь — жизнь постсоветского обывателя…
— В беседе с Леонидом Клейном 2017 года Вы упоминали о впечатлениях от лекции о Маяковском: «И я видел молодых людей примерно 25, которые пришли послушать лекцию, выпить «сангрии», послушать стихи и музыку и поговорить об этом. И этого становится все больше и больше». Почему это происходит, какие тенденции способствуют появлению такой умной молодёжи?
— В том моём рассказе важна и вторая часть: во второй части программы 35 зрителей превратились в добрую сотню и один за другим стали подниматься к микрофону, чтобы прочитать уже свои стихи. И их приветствовали не менее бурно, чем меня или актёров, читавших Маяковского. Для меня это несколько корректирует тезисы очень важной статьи Евгении Вежлян о противопоставлении поэзии профессиональной — и поэзии эмоционального отклика, как будто индифферентной к историко-литературному контексту и традиции, но заинтересованной в непосредственном читательском и зрительском отклике «здесь и сейчас», на пространстве клубной площадки или соцсети. По крайней мере, те, кто читал со сцены на крыше завода «Флакон» свои стихи, — может быть, вторичные, непрофессиональные, но не вызывавшие немедленно кровавых фонтанов из ушей, — они очевидно делали это «в тени Маяковского» — его гигантской фигуры. Тем самым получая легитимацию своей поэзии и в собственных глазах, и в глазах публики, как всё-таки настоящей, подлинной (что является частью установки на искренность).
— И всё-таки на вопрос об умной молодёжи Вы не ответили, вернувшись к теме «непрофессиональной» поэзии. Специально?
— Мне кажется, появление такой молодёжи хорошо описано в популярной книге «Бобо в раю» Дэвида Брукса: в то время как богема тянется к стандартам буржуазной жизни, все больше буржуазия (в том числе и буржуазная молодёжь: в нейтральном, не-марксистском смысле этого слова) тянется к богемному образу жизни. Я вижу и у своих школьников, и у своих студентов мощную тягу к творчеству и к тому, чтобы быть услышанными. Причем современные технологии облегчают реализацию этой потребности прежде всего в аудиовизуальных видах творческой деятельности, которым поэтическое самовыражение, конечно, проигрывает — но позиции, тем не менее, держит. С ростом уровня образования, материальной обеспеченности и доступности культурных форм досуга, значимости креативности в профессиях, которые прежде считались довольно «технологическими», растёт и потребность в творчестве непрагматическом, неприкладном, прежде всего для самопрезентации в сетевой коммуникации и поиске своего круга.
— Вас эта тенденция радует?
— Да, для меня это скорее отрадно: границы между эстетическим и внеэстетическим, о чем когда-то мечтали авангардисты первого призыва, становятся все более прозрачными, «транспарентными».
— Вернёмся к «внеэстетической» (помним это определение по статье Владимира Новикова) поэзии. В нашем интервью 2021 года Вы говорили: «Я в последнее время иногда прихожу на занятия со стихотворениями, которые мне не нравятся, кажутся слабыми, вторичными, наивными, прежде всего с поэзией эстрадных авторов или с сайта Стихи.ру, для того чтобы вместе с ребятами обсудить, что в такой поэзии привлекает читателя, каков он — читатель такой поэзии». Расскажите, пожалуйста, подробнее о таких уроках, Вашем подходе и мнениях учеников.
— Так называемая «тривиальная» («массовая», «сетевая», «любительская», «самодеятельная» и др.) поэзия в последнее время приобретает интерес не только подростков и молодёжи, но и исследователей. Думаю, не случайно: она вряд ли имеет существенную художественную ценность, но безусловно социально значима — поскольку связана с современными практиками социальной коммуникации. Более того, я убежден: от стихотворений Солы Моновой или Эс Сои путь к поэзии Пушкина или Маяковского гораздо короче, чем путь к ним из полной алекси́и — нечтения. Взять на уроке «Меня тошнит от вас от всех…» Ах Астаховой, прочитать, сравнить — с «Нате» Маяковского, потом, может быть, с «у фонарного ночью столба…» Алексея Цветкова, найти общее, обсудить различия — особенно на уровне формы и мотивировки чувств говорящего в этих стихотворениях. Непременно обсудить, кто адресат поэзии таких авторов, как Ах Астахова, почему его/её не задевают гневные филиппики кумира. И что-то узнать о том, как связана форма высказывания с его посылом, возраст — с рефлексией, узнать о самом себе — когда такого рода стихотворения и в тебе задевали какую-то струну (а может быть, задевают и сейчас). А заодно узнать, как может быть по-другому.
— И всё же — в какой момент выключаются филолог, социолог и начинается профессиональный читатель, очевидно отвергающий то, что за границами хорошего вкуса?
— В тот момент, когда я читаю для себя, а не для своей аудитории, для своей профессии. У меня нет личного особого пристрастия, как у героя Вагинова Кости Ротикова, к «безвкусице», кичу и трэшу: это может быть любопытно, важно в научном смысле, иногда может позабавить, — но за серьёзными переживаниями я обращусь к другому типу словесности.
— Тогда — «большой» вопрос об этой словесности. Михаил Георгиевич, дайте, пожалуйста, несколько советов тем, кто только вступает в сегодняшний литературный процесс.
— Тут мне трудно давать советы, так как сам я скорее профессиональный читатель, чем литератор. Но именно с позиции такого читателя я обычно советую определиться, собирается ли начинающий автор вступать в сегодняшний литпроцесс — или только использовать стихотворчество как инструмент коммуникации преимущественно со сверстниками и медийной самопрезентации. Второй путь отнюдь не проще, но он позволяет не тратить слишком много времени и сил на чтение других поэтов — прежде всего предшественников, а также специализированных изданий, посвященных актуальной поэзии, а все силы бросать на работу со своим имиджем, на сетевую и публичную активность, работу с аудиторией. Лично мне такая поэзия малоинтересна, разве что с исследовательской точки зрения, но она и не мне адресована: никто же не заставляет меня ходить на концерты русскоязычного инди-рока! Ну а для тех, кому поэзия интересна как сфера нового — новых смыслов, форм, языка, как попытка определиться с собственным «я» — как «я говорящим» в поэзии, кто имеет не только амбиции, но и склонности и даже талант, я обычно советую ходить на наш НИС по современной поэзии или майнор по ней же, которые мы ведём в Вышке с моей младшей коллегой и известной поэтессой Анной Родионовой. А также — да, много читать и слушать, посещать поэтические ивенты, тот же «Полёт разборов» или вечера, организуемые «Культурной инициативой». И главное — искать среду, где тебя могут слушать именно как поэта, говорить об услышанном или прочитанном на более или менее профессиональном уровне. Благо почти во всяком уважающем себя городе такие места есть (а про Москву или Питер и говорить не приходится).
— Недавно при Вашем участии вышла книга избранных стихов и писем Александра Кондратова. Если кратко, почему этот поэт важен, какое место он занимает в литературной иерархии? Почему Вы решили взяться за эту работу?
— Александр Кондратов (известный также как Сэнди Кондрад, 1937 — 1993) — поэт так называемой «филологической школы» ленинградской поэзии. При этом он — один из самых последовательных неоавангардистов 2-й половины ХХ века и одна из самых неизвестных даже в профессиональных кругах поэтических фигур (его научная и научно-популяризаторская деятельность была куда более известна его современникам). Кондратову была посвящена глава моей диссертации, но парадокс в том, что эта глава опередила публикации самого Кондратова: 90 % его поэтического наследия оставалось в архивах, только в 2015 году нам с ЮБ Орлицким почти чудом удалось опубликовать почти 400 страниц его поэтических текстов в малодоступном славистическом журнале Russian literature. И то, что замечательные молодые исследователи Валерий Отяковский и Виктория Власова под научным руководством многоопытного Андрея Россомахина смогли найти подход к наследникам поэта, собрать том его «футуристических» стихотворений и сопроводить их большим справочным и иллюстративным аппаратом (в том числе и моей статьёй, посвященной ключевым моментам его творческой программы), — для меня большая радость. И я теперь с робкой надеждой и нетерпением жду появления томов кондратовской прозы: как прозаик он может быть интересен куда более широкому кругу читателей. К нему как к поэту предъявлялось немало претензий — мол, среди его стихотворений очень много откровенно слабых или вообще непонятно что из себя представляющих, но не случайно Кондратов называл себя «Александром Третьим», роль Первого и Второго Александра русской поэзии отводя, соответственно, Пушкину и Блоку. Как и Блок, он писал не стихотворениями, а циклами и книгами, и воспринимать его творчество нужно именно как такое грандиозное здание, в котором отдельное стихотворение может и не иметь своей цены: нечто подобное ведь и Блок говорил о своей «трилогии вочеловечения» — трёх томах собрания своих стихотворений. Он не единственный такой поэт в неоавангарде (об этом как раз моя книжка), но, без сомнения, интересен хотя бы «величием замысла», своими экспериментами в области заумной, генеративной, дигитальной поэзии и мн. др.
— В статье «Что такое современная литература и с какого периода она начинается» (2024 год) Вы пишете о консервативных и «охранительных» тенденциях в образовании. Как удаётся бороться с ними на практике?
— Думаю, нынешний этап этой борьбы проигран подчистую: в школе на ближайшее время как минимум утверждён позднесоветский подход к литературному образованию, предполагающий не чтение и обсуждение художественных произведений, а их «изучение» — вот примерно как изучают пищеварительную систему ручейника на биологии или производство серной кислоты на химии, никогда в жизни не видя ни реального ручейника, ни реального производства. Учителям нет необходимости тащить на уроки современную литературу — только если они сами не хотят создать себе лишних проблем (а такие учителя ещё есть, но они — вовсе не системное явление). Поэтому досуговое чтение — как минимум, чтение современной литературы — покидает школу и перемещается в иные культурные и образовательные пространства… но это отдельная и очень большая тема.
— А можно подробнее о таком перемещении?
— Я подписан на несколько каналов, которые ведут сами школьники — и которые посвящены, к примеру, современной поэзии (один из последних — канал «Иной взгляд»). Регулярно читаю лекции на разных площадках, в основном ориентированных на подготовку к олимпиадам, и почти всегда запрос — на современную литературу, а также на «сложносочинённые» произведения. Вижу, как много сейчас молодёжных читательских клубов: наша дочь ходит на такие — и рассказывает о книгах, важных для неё, и слушает рассказы других… Как говорит моя супруга Катя Асонова, профессионально занимающаяся подростковым чтением, «чтение — это про свободу»: для чтения нужны открытые пространства, средовые решения, и есть библиотеки, которые готовы к таким решениям. Причём далеко не только в столицах: недавно выступал в Махачкале в клубе совершенно невероятного Мусы Гаджиева, регулярно проводящего заседания своих «Воскресных чтений» в самых разных культурных местах города.
— В той же статье 2024 года Вы упоминаете о том, какую современную поэзию проходите в старших классах: Владимир Строчков, Мария Степанова, Андрей Чемоданов, Геннадий Каневский, Андрей Сен-Сеньков. На кого лучше всего реагируют Ваши ученики, а кто «не заходит»? Были интересные случаи, связанные с пониманием/непониманием конкретных текстов?
— Я ни в коем случае не «прохожу» современную поэзию в старших классах — и вообще не люблю это слово — «проходить». Тем не менее — да, отдельные стихотворения этих авторов я приношу на урок — или, ещё чаще, на разного рода дополнительные занятия — например, в рамках подготовки к олимпиадам. Мой любимый метод — выстраивать эти стихотворения в определённые временные цепочки и прослеживать, как одна и та же тема развивается от Пушкина, скажем, и до Чемоданова или Сен-Сенькова. И так получается, что благодаря, например, стихотворению Чемоданова «в квартире ночь а в комнате окно» школьнику могут стать гораздо понятнее и интереснее пушкинские «Стихи, написанные ночью во время бессонницы» — именно так, а не наоборот!
— Так-так-так. Не могу не спросить об этом движении от Чемоданова к Пушкину.
— Всё просто: стихотворение Чемоданова «В квартире ночь а в комнате окно…» — своего рода пастиш (или, если хотите, кавер) пушкинских «Стихов, написанных ночью во время бессонницы». А между ними, скажем, «Парки — бабье лепетанье» И. Анненского и «Парки бабье лепетанье…» В. Брюсова: можно двигаться в любом направлении.
— «Включение того или иного текста в запретительные списки у читающих школьников или студентов способно вызвать интерес к книжке и желание ее раздобыть и прочитать», — говорите Вы. Сталкиваетесь с этим на практике?
— Был замечательный случай: у Линор Горалик* (внесена Минюстом РФ в реестр иноагентов. — Прим. ред.) есть совершенно волшебное рождественское стихотворение — «Как в норе лежали они с волчком…». Я как только познакомился с ним, начал давать его в самых разных аудиториях — и оно вызывало неподдельный интерес — но оставалось известным довольно узкому кругу читателей. И так было, пока журналистка Ирина Ушакова (спасибо ей, кстати) в 2021 году не увидела это стихотворение в задании муниципального тура олимпиады для школьников и не обнаружила в нём то, чего в нём нет: мат, кощунство, призывы к суициду… в чистейшем, пронизанном светом Рождественской звезды стихотворении! Стихотворение тогда удалось отбить — никого не наказали, но вскоре все более или менее увлекающиеся поэзией дети, с кем я встречался, уже знали этот текст: можно сказать, он вошёл в канон современной религиозной поэзии.
— Посоветуйте, пожалуйста, что-то сегодняшнему педагогу, вынужденному «сеять разумное, доброе, вечное» в ситуации тяжелейших законодательных ограничений.
— Это очень сложная ситуация — и я, обсуждая её с коллегами, всегда советую им вести себя прежде всего профессионально. Для врача профессиональное отношение к его пациенту означает умение видеть в том человека, которому нужна помощь, а не того, кого следует обвинить в его болезни или увечии. Так и для педагога — важно понимать, что любые запреты продиктованы страхами, с которыми инициаторы запретов не могут совладать. И наш долг — видеть причины этих страхов, а не перекошенные лица перепуганных запретителей. Помогать им избавляться от страхов и переставать понемногу видеть в искусстве, в поэзии, в словах — опасность, угрозу. Для этого нам даны знания в области возрастной психологии и педагогики, деликатность, начитанность и интеллигентность. Я думаю, многие страхи — пережитки в том числе ущербного литературного образования, учившего, что у художественного текста есть одно-единственное самое правильное понимание — «что нам хотел сказать автор». Можно попробовать показать даже не слишком начитанному и слишком напуганному человеку, что страх у него вызывает то, что он — вчитал в текст, а не то, что в этом тексте изначально присутствует. Не всегда такая попытка обречена на успех, но профи — должен не бояться подобной попытки. Наша профессия — говорить с людьми: со школьниками, с их родителями. И — да, ни в коем случае при этом не противопоставлять ребенка — его родителям, если именно родители являются излучателями тревоги: они обязаны тревожиться за своих чад, это — хорошие родители, просто им тоже нужна помощь мудрого педагога.
— Есть в Вашей практике позитивные примеры такого общения с запретителями и с родителями?
— Есть, но я бы не хотел их выносить в публичную сферу: есть не только врачебная, но и педагогическая этика.
— Для сетевого медиа «Нож» Вы написали несколько «спорных тезисов про образование». Прибавили бы к ним сейчас что-то?
— Я знаю одно — я бы ни от одного из них сегодня бы не отказался. А чем их дополнить? Ну, скажем, что само по себе чтение не может быть источником полезного жизненного опыта. Оно может только помочь опознать этот опыт, если он у тебя действительно был. Причём, парадоксальным образом, даже сама литература на это указывает: помните, когда Татьяна Ларина пытается постичь своего возлюбленного через героев Грандисона и Руссо, однако, поскольку не имеет опыта полноценного общения с ним, то глубоко промахивается со своими предчувствиями. Да и более позднее её знакомство с «Чайльд-Гарольдом» Байрона мало что даёт ей, так как она так и не может понять: Онегин — подражает герою Байрона или гениально угадан великим английским романтиком? Поэтому чтение только тогда полноценно, когда оно подкреплено чем-то еще: путешествиями, общением, посещением театров и выставок, волонтёрством и прожектерством. В противном случае оно — уводит человека от жизни и сбивает ему ориентиры. На одном только читательском опыте полноценной жизни не построишь.
